Фиалка ночная — Травник

Материал из Russianmagic
Перейти к навигации Перейти к поиску

Любка

Увидев ночную фиалку, вы должны будете понять, что находитесь в обществе изысканном. Как если бы на прежнем деревенском гулянье, нарядном и разноцветном, появилась заезжая гостья в длинном белом платье и в белых перчатках до локтей.


Да, есть в ночной фиалке какой-то оттенок, нечто такое, что сразу выделяет её из остальных цветов. Не мудрено было бы выделиться таким образом из всей лесной поляны гладиолусу, гвоздике, розе, другому садовому чуду, выведенному путем тысячелетнего отбора и скрещивания. Но, нет, условия равны. Речь идёт о столь же диком, о столь же лесном цветке, как и все окружающие его соседи и соседки.

Вот повод посудачить цветкам-соседкам, когда разольёт любка в полночь свой аромат и когда начнут слетаться к ней ночные бабочки: "Ишь, при луне с ночными бабочками свадьбу справляет! То ли дело мы - остальные цветы. Мы любим, чтобы солнышко и пчёлы".

Ну и аромат. Конечно, ландыш тоже благоухает, но только, если поднести его к лицу и нарочно понюхать. Ну или, может быть, если очень уж обильные, цветущие заросли, да и то — едва ли. А здесь один единственный цветок, один единственный экземпляр может наполнить ароматом целую лесную поляну. Аромат начнёт струиться, распространяясь всё дальше из лунного света в лунную тень, за мохнатую ель, просочится через орешник, поднимется в воздух, где в лунном свете то вспыхивают, то погасают, перелетая из света в тень, беленькие, но теперь тоже зеленоватые ночные бабочки.

Дай вам бог каждому, кто читает эти строки, увидеть хоть раз в жизни, как расцветает в безмолвном и неподвижном лунном свете ночная фиалка, ночная красавица, ночница, любка, люби меня, не покинь, а по-научному любка двулистная.

Вы скажете, что видели эти цветы в городе у торговок, связанными в большие пучки. (К счастью, как я уже говорил, сейчас сбор этих цветков запрещен во многих местах.) И даже ставили в воду. И они стояли у вас, пока не пожелтели.

Тогда и я вам скажу, что видел сказочно красивых, ярких, как цветы, морских рыб — лежали в магазине в цинковом ящике. Видел я и тропических бабочек, приколотых к картону в зоомузее.

Но признаюсь, что не видел я ярких морских рыб, потому что я не видел их плавающими среди кораллов и водорослей, равно как не видел тропических бабочек, порхающих над тропическими цветами.

Не говорите же и вы, выбрасывая раскисший, осклизлый в воде пучок травянистого вещества, что имели счастье видеть любку двулистную, ночную фиалку, и что вдыхали ее аромат.

Теперь скажем прямо: любке двулистной, ночной фиалке, грозит полное уничтожение, если человек не возьмёт её под свою охрану. Но ведь человек же её и уничтожает.

И откуда эта ненасытная жадность: хватать, хватать и хватать. Откуда у существа разумного эта тупость, не свойственная даже ни одному животному. Попробуйте произвести эксперимент. Привезите в погожий летний день к лесу целый автобус горожан и выпустите их в лес на один только час. Через час выйдут люди из леса с такими охапками цветов, что они едва уместятся в руках. Ну, увидел в лесу цветы, во-первых, полюбуйся ими, ибо нигде цветок так не красив, как там, где он вырос. Ну, сорви несколько цветков, два, три, десять. Зачем же хватать и рвать десятки, сотни цветков, которые всё равно очень скоро за вянут. Они даже не доедут до города. К тому же два-три цветка в красивой вазочке или даже бокале всегда прекраснее, нежели плотный кургузый снопик тех же цветов, где каждый цветок в отдельности уже и не виден, а вот именно кургузый уродливый снопик.

Очень часто раннюю весну мне приходилось проводить в одном доме отдыха в ста пятнадцати километрах от Москвы. Этот дом отдыха устроен в бывшем имении князя Гагарина. Кое-как сохранился старинный, еще гагаринский парк. В этом парке в апреле, как только растает снег и немного обогреется земля, расцветает множество синеньких подснежников. Кажется, ботаники называют их пролеской. Отдыхающих в доме отдыха человек восемьсот. И вот я вижу картину. Из леса выходят вереницы, толпы людей, и каждый несёт охапку этих нежных и хрупких подснежников. Зачем? А они, кто рвёт, и сами не знают. Они живут тут же, в доме отдыха, приехали на двенадцать дней. Ходи каждый день в лес и любуйся. Нет, рвут, хватают охапками. Потом эти охапки подснежничков, очень быстро увядшие, валяются по всей территории дома отдыха. Невежество, тупость и бесхозяйственность — больше это никак не назовёшь. А подснежничков в гагаринском парке с каждым годом всё меньше и меньше ...

Хорошо ландышу, у него основная часть растения, как помним, находится под землёй, и размножается он там, под землёй, вегетативно. Люди зарятся на цветы и листья (тоже очень красивые) ландыша, до подземной же части растения им нет никакого дела. Любка двулистная, она же ночная фиалка, мало того что сама благородна и красива, мало того что благоухает неповторимо, у неё ещё клубеньки. Маленькие такие клубеньки под землёй, и о них, об этих клубеньках, древние слова: приворотное зелье, любовное снадобье. Отсюда и все вариации народных названий этого растения: любка, ночная красавица, люби меня, не покинь ...

Если просто сорвать цветок, то можно ещё надеяться, что останутся всё же корни, и если растение не однолетнее, то на будущий год оно опять даст и стебель, и листья, и цветок. Если же выкопать его с корнем, то надежд никаких уж не останется. Недаром и словечко такое есть в русском языке — искоренить. Нет, люди, как бы ни велик был каждый раз соблазн протянуть ручищу и схватить, как бы ни очевидны были наше безрассудство, наша безответственность, наше "природа не обеднеет", "на наш век хватит", нет, наряду с белым журавлём, исчезающим теперь с лица земли, наряду с десятками и сотнями видов животных и растений, занесённых уже в Красные книги, надо сохранить и это удивительное, прекрасное растение — любку двулистную, ночную фиалку, ночную красавицу, ночницу, люби меня, не покинь ...

Но остановиться человеку уже очень трудно, если вообще возможно. Я сейчас думаю о точке начала, о той пружине, которая дала первый толчок и подвинула человека на этот пагубный путь.

Лев, нападая на антилопу, убивает только одну. Сытый лев пропускает мимо себя стадо антилоп, не пошевелив ухом. Ястреб не будет заниматься бесцельным и кровожадным истреблением птиц, скажем, перепелят, если нападёт на гнездо. Он схватит одного и улетит, чтобы утолить голод, утолить потребность в пище, запрограммированную в нём от века.

Но вот я разглядываю картинки в книге француза Ж. Дорста "До того, как умрёт природа". Люди расстреливают стадо бизонов с поезда. Тысячи туш остаются лежать и гнить в степи, потому что людям нужны были только шкуры. Врезавшись в одуревшее стадо бизонов на летящем поезде, люди стреляют, пока есть патроны либо пока есть бизоны.

Лежбище котиков. Люди ходят между беззащитными зверями и палками убивают их. Избиение продолжается до тех пор, пока есть силы или есть котики. Как можно больше убить, как можно больше схватить.

Истреблена морская корова, истреблена бескрылая гагарка, почти были истреблены зубры. Под угрозой истребления слоны, страусы, крокодилы, морские черепахи, носороги, многие виды зверей и птиц.

Бей, пока есть патроны, бей, пока видишь, бей, пока шевелится, бей, если можно убить и ... положить в карман гладкий холодный кружочек золота.

Да, как ни печально это осознавать, но неутомимая, ненасытная жадность была всегда присуща человеку.

Можно оскорбиться и обидеться в этом месте, но перешагните через уязвлённое самолюбие, посмотрите внимательно на действия человека в разные эпохи и в разных условиях, проанализируйте его действия от охотника за жемчугом до Александра Македонского, от золотоискателя на Аляске до Наполеона, от собирателя грибов до собирателя миллионов, и вы увидите, что жадность была всегда, во все времена.

Да что говорить, оказалось, что я и сам такой, и понял я это именно на любке двулистной.

Понадобилось мне некоторое количество клубеньков ночной фиалки. Я надеялся, что они окажут благотворное действие на здоровье одного человека. Все лесные поляны, где можно встретить этот цветок, я знал. Иной раз во время вечерней прогулки сделаешь большой крюк, чтобы в холодеющем уже воздухе вдохнуть непередаваемый аромат этого цветка.

Тем не менее, задача моя оказалась не из легких. Дело в том, что клубеньки надо добывать только осенью, когда цветков уже нет и растение не выделяется среди других трав, не бросается в глаза за десять — пятнадцать шагов. Я думаю, если ползать по лесу на коленях, и то едва ли обнаружишь те два глянцевитых листочка, льнущих к земле, благодаря которым любка и называется двулистной.

Воображение во время охоты всегда работает на охотника. Идёшь по грибы и заранее рисуешь себе, как под темной елью стоят шоколадные боровики. Или видишь наяву оранжевые блюдца рыжиков в зеленой траве. Говорят, такое охотницкое воображение помогает охотникам обнаружить тетерева, затаившегося в древесной кроне, любую другую дичь.

Так и теперь, собираясь на эту необыкновенную для меня охоту, я воображал, что как только приду на нужную поляну, так и увижу знакомые (разглядывал летом) листочки, под которыми в земле таятся два загадочных, таинственных клубенька, никогда мною не виданных.

Но уже сама сентябрьская поляна не походила на ту, которую я запомнил с июня. Всё цвело и блистало здесь тогда. Ничего не стоило нарвать красивый букет. В который раз соблазнишься и колокольчиками, подивившись, как можно было, создавая цветок, оперировать столь тонким и нежным материалом. Соблазнишься напрасно, как известно, потому что, пока несёшь до дома, колокольчики сникнут, словно детские воздушные шарики, из которых утекает воздух. Ничего, не заказано и на другой день прийти на ту же поляну и вновь увидеть её всё в том же летнем цвету.

Никаких цветов я не увидел теперь на сентябрьской поляне. Не сочный травостой по колено, а приземистая густая щетка травы с торчащими там и сям сохлыми стеблями бывших цветов, не гуденье пчёл и шмелей на жарком солнце, а сероватая тишина нахмурившегося денька.

Быстрыми шагами начал я ходить по поляне, надеясь тотчас обнаружить предмет охоты. Но перепутавшаяся трава казалась однообразной. Долго я бродил по поляне и даже чуть не ползал по ней, а два знакомых листа не попадались. Иногда попадались парные листья, как будто похожие на те, что я ищу. У меня не было никаких копательных орудий, кроме ножа, правда, острого, крепкого. Всадив его в землю, я вырезал по окружности землю вместе со своей находкой, подковыривал, и она вынималась бочоночком величиной с обыкновенный стакан. Я разминал землю, обнажал корешки и не находил ничего, кроме мочки густых, мелких корешков или одного стержневого корешка, похожего на тщедушную петрушку или, если хотите, на мышиный хвостик.

Да и бывают ли они, эти клубеньки? Не сказка ли, не фантазия ли они? ...

Однако уже через несколько минут я удивлялся, что мог какие-то шершавые, матовые, покрытые ворсинками, изборождённые прожилками листья принимать за листья ночной фиалки.

Но вот они - её два листа! Из одной точки на чёрной земле они растут в строго противоположные стороны. Около самой земли они узкие, затем становятся всё шире и в широком дальнем конце плавно округлены. Если бы перевернуть лист узкой частью кверху, он напомнил бы продолговатую каплю. Но я смотрел на листья сверху, и они напоминали мне крылья большой зелёной бабочки, которая, может, и улетела бы, если бы не корешки, вросшие в землю. Ах, зачем она не могла улететь!

Чистотой зелёного тона, глянцевитостью и чёткостью формы листья произвели на меня какое-то нездешнее, залётное впечатление. Правда, надо было ещё убедиться, что я нашёл именно то, что искал. Я всё ещё разглядывал листья, а клубеньки оставались в земле. Но я уже не сомневался, что это именно то.

Встав для удобства на колени, я вонзил нож в землю в пяти сантиметрах от растения, и мне показалось, что листья вздрогнули. Осторожно стал я обрезать землю по окружности. Под ножом перерезались и трещали мелкие корешки и лопнул чей-то толстый корень, вероятно, протянувшийся от одного из молодых деревьев, которые росли тут во множестве. Подковырнув ножом и вынув земляной "бочоночек", я поставил его рядом с чёрной зияющей раной, которую я только что своими руками нанёс земле.

Тут надо правильно понять мои ощущения.

Копаем землю заступами, бульдозерами, экскаваторами, роем карьеры, котлованы, открытые рудники, поднимаем взрывами миллионы тонн земли, срываем горы. А тут и всего-то ковырнул ножом, и вот уж называется это зияющей раной! Смешно! Тем не менее, ощущение моё было точным. Я знал, что вместе с комком земли изъял живые клубеньки, из которых на будущий год выросла бы ночная фиалка.

Отойдя на несколько шагов, я решил запечатлеть в памяти микропейзаж. Небольшая тенистая ёлочка. Поодаль от неё толстый зелёный ствол осины. Сама осина где-то там, наверху, и нам теперь неважна. Между ёлочкой и осиной вторглась в наш интерьер и распростёрлась вроде опахала ореховая лоза. Под ней-то, как под крышей, и расцвела бы на будущий год в зеленоватой тени белая ночная фиалка. Теперь уже не расцветёт. Никогда. Я её не просто сорвал, но искоренил.

Осторожно, ощупывая пальцами каждый тоненький корешок, я стал разминать землю. Вдруг мои пальцы нащупали твёрдые, гладкие и прохладные округлости, и мне показалось, что я прикоснулся к чему-то тайному, запретному, интимному. Земля вся обсыпалась наконец, и сахарно-белые, похожие на женские груди, клубеньки обнажились.

Один из них был сероватый и несколько дряблый, как будто кожица сделалась ему велика, другой был ядрёный, крепкий и сочный.

Вниз от каждого клубенька тянулся тоненький хвостик, а от свежего клубня нацеливался вверх тупоконический росток.

Именно ему надлежало весной пробить крышу темницы, выгнать высокий прямой стебель, на котором и расцвели бы цветы. Уж с осени он приготовился к выполнению своей задачи.

Я держал на ладони белый клубенёк с ростком и ещё раз дивился великому чуду. Где-то хранились в нём будущие ночные фиалки с их очарованием, ароматом, семенами. Тянулась от этого клубенька цепочка фиалковых поколений назад на миллионы лет и вперёд тоже на миллионы лет.

Но для этого именно экземпляра я прервал, перерезал ножом миллионолетнюю цепочку, уничтожив одним движением ножа результаты миллионолетних усилий природы.

Остались на земле другие экземпляры ночной фиалки. Конечно. Но принципиально от этого ничего не меняется. Кто-то убил последний экземпляр морской коровы, последний экземпляр гагарки. Кто-то убьёт последний экземпляр кашалота и фламинго. Кто-то сорвёт когда-нибудь последний экземпляр и этого растения ...

Мой охотничий азарт усугубился, видимо, тем, что долгие поиски были бесплодными, и я даже терял надежду.

И вдруг золотая жила! Рука стала болеть, затекать, я намял мозоль, но был как в чаду. Каждая новая пара листьев казалась мне крупнее предыдущей (а значит, и клубеньки крупнее), и я полз на коленях всё дальше и снова вонзал нож, резал, рвал, разминал землю, оголял клубенёк, клал в сумку.

Ни о чем я теперь не думал, и неизвестно, сколько времени продолжалась бы эта "варфоломеевская ночь", но у меня сломался нож. Я с сожалением повертел его в руке, отбросил в сторону, распрямился и оглянулся назад. То, что я увидел, поразило меня, как громом. Исковерканная полоса земли тянулась за мной. Было похоже, что тут рылась свинья. Еще час назад на поляну было приятно смотреть. Она радовала глаз ровной зеленью, чистотой. Я увидел её и в будущем, какой она была бы вся в цветущих фиалках и какой она будет теперь, когда я её за один час совершенно обесцветил.

Бизоны, расстреливаемые с идущего поезда, котики, избиваемые палками, огромные кедры, срубаемые ради кедровых шишек ... Всё, всё припомнилось мне на обезображенной мной лесной поляне ...

А то, что мне снятся до сих пор то белые крепенькие клубеньки, то цветущие под луной ночные фиалки, это уж моё личное дело. Может быть, убийцам котиков тоже снятся потом их симпатичные недоумённые мордочки и их ничего не понимающие, с набежавшей слезой глаза, в которых наивная доверчивость граничит со смертельным ужасом.

В.Солоухин



Волкова И.О.